Эпизод 16.Страница 2
Евгений наблюдал за мной. Он, явно, видел, какая во мне шла работа, и по моему лицу понял ее результат.
— Вот видишь? А ведь ты замужем всего-то три года! И мужа не любишь — сама говорила. Думаешь, я стал бы тебе голову морочить, если бы ты сказала, что любишь его? А она меня любит. И мы давно вместе. Правда, последнее время у нас что-то разладилось, боюсь, дело к концу идет. Но пока я это не выяснил, я никаких шагов предпринимать не буду. Если суждено всему кончиться, пусть оно кончится естественным образом. Разводиться можно только тогда, когда ничего не удерживает вместе. Если хоть крошечный крючочек цепляет, разводиться нельзя.
— А я, что будет со мной, с нами?
— Будем встречаться. Мы ведь с тобой так и так собирались просто встречаться, правда? Не было речи о разводах, женитьбах и тому подобных катаклизмах? Я вижу один, правда, существенный минус: встречаться мы будем реже, чем я надеялся. Но даже если бы она не вернулась, я бы вскоре стал малодоступным. Мне нашли нового руководителя, и я должен готовиться к защите, а это — читалка двадцать пять часов в сутки.
Я не стала ему говорить, что если бы его жена не приехала, ночью после читалки он был бы моим, теперь же он будет возвращаться к ней, а я буду ждать, когда с их семейного стола упадет крошка для меня. Но я знала точно: я попалась, я соглашусь на любые условия, лишь бы видеть его, бывать с ним, хотя бы изредка.
— Значит, так. Ты, давай, выздоравливай. Я уезжаю в командировку, вернусь двенадцатого и сразу приду к тебе, обещаю.
Он поцеловал меня и ушел, а я стала осмысливать наш разговор.
Конечно, он был прав, когда говорил, что речи не было о разводе. Но одно дело встречаться с мужиком, хоть и женатым, но свободным, не дающим ежедневного отчета жене, да еще и со своей хатой — это была проблема из проблем, свободная хата — и совсем другой расклад, если у него за спиной маячат жена и дети. Собственно, я ведь тоже не собиралась посылать Сереже радиограмму с просьбой о разводе. Свободной и с хатой оказалась я, правда, всего до одиннадцати часов вечера, но вряд ли теперь нам удастся проводить вместе ночи, так что, в любом случае, Евгений не сможет бывать со мной до более позднего часа.
Мои разумные мысли нисколько не утешали. Я понимала, что слабая сторона я, что ради меня на жертвы идти не собираются, а, напротив, хотят так обставить наше общение, чтобы оно ни в коем случае не затрагивало семью и не мешало ее безмятежному существованию. Так ведь и я не хотела бы тревожить свою семью… Вроде бы мы с Евгением были в одинаковом положении, но что-то мешало мне в это поверить.
И внезапно я поняла, что именно делает нас неравноправными. Мы встретились с ним в тяжелый для него момент: жена ушла и увезла ребенка, труды последних трех лет могли оказаться напрасными из-за смерти профессора, одинокая квартира угнетала… Да он кого угодно был готов туда привести, лишь бы не оставаться одному. Память услужливо напомнила мне, что у театра ведь он ждал кого-то, кто не пришел, то есть не пришла, потому что он разозлился, а не злятся мужики так, если не приходит приятель, злятся, когда это женщина.
И что же получается? Да он кошке был бы рад, не то что мне — молодой красавице! Я нужна была ему, чтобы прикрыть его собой от одиночества и обиды на жену и тоски по ней, а, может быть, даже, для того, чтобы вытеснить мысли о ней. То есть, я ему была нужна для того же, для чего я понадобилась Сереже. Но, как и в том случае, я мысли о другой женщине вытеснить не смогла, заменить ее не сумела, он был ее и остался ее, в отличие от меня: я ведь была ничья и ничьей оставалась.
Его принадлежность кому-то оставляла для меня лишь небольшой кусочек его сущности, а моя безхозность делала меня его собственностью целиком — и это было той унижающей меня разницей в наших статусах.
Несмотря на это неутешительное умозаключение, я понимала, что деться мне некуда, и я буду любить его и принадлежать ему, испытывая непреходящую боль и обиду… не на него, — на жизнь.
Визит Евгения послужил хорошим лекарством. Уже на следующий день я начала ходить, а через пару дней смогла даже выйти на улицу. Врач ничего не понимал и думал, что дело в его лечении, хотя, может быть, и оно сыграло свою роль.